Ассистент

ГЛАВА 24. АССИСТЕНТ

По пути в кабинет Шефа Ассистент выглядела спокойной, только губы у нее слегка подрагивали, выдавая ее состояние. Но, оказавшись в «камере пыток» (так она давно уже окрестила отделанный дубом кабинет), не сдержалась, и слезы полились из глаз ручьями.

— Что вы мне истерики тут закатываете? — язвительно прошипел Шеф. — Желаете, чтобы вся кафедра была в курсе! Это я должен выговор вам сделать за такое жалкое выступление! Хорошо, что хоть коллектив все понял и принял правильное решение…

Ассистент виновато молчала, пытаясь унять всхлипывания, а слезы все продолжали литься ручьями из глаз. И плакала она не из-за того, что ей в очередной раз устраивают разнос, а из-за непорядочности (это если мягко выразиться!) Шефа, навязавшего ей роль «возмущенного члена трудового коллектива». К слову сказать, все ее визиты в кабинет Шефа всегда заканчивались одинаково: она уходила в слезах. Ведь тот в совершенстве владел мастерством доводить людей до «нужной кондиции». И к каждому имел отдельный подход, играя на их слабых местах! Одного вдруг перестает замечать: ну не видит и все! Как будто сквозь воздух смотрит. Другому на «научной пятнице» устроит разбор и так представит его почти готовую работу, что впору или все сначала начинать, или удавиться от тоски. Третьему в приватной беседе посоветует поискать другое место работы, прекрасно понимая, что тот без его рекомендации найдет в лучшем случае только должность в районной поликлинике.

Так и Ассистент больше всего боялась увольнения, зная, что преподавательское место в институте ей уж точно никто не предложит. А она любила свою работу, мечтала о ней со времен последнего курса института. В субординатуре занятия в ее группе вела одна из лучших ассистентов кафедры терапии (отмечу попутно, что она вела занятия и у Доктора), которая научила ее всему тому, о чем не пишут в учебниках. Тому, что называют врачебным искусством. И уже тогда она решила, что будет так же учить будущих врачей. Может быть, именно за это стремление — нести знания — еще в ординатуре и заметил ее Шеф. И хотя он только что сменил на посту прежнего Заведующего кафедрой (после его смерти), но уже начал присматривать себе молодых, перспективных, а самое главное — новых сотрудников.

Уж больно ему не хотелось оставлять тех, кто знал всю его подноготную со времени первого появления на кафедре, ставшей теперь его вотчиной. И особенно не хотелось видеть ему своих же однокашников или, что еще хуже, — «старших товарищей», бывших над ним и привыкших в своем кругу звать его просто по имени, не испытывая (как ему казалось) ни уважения, ни трепета к его персоне. Правда, сделать это было трудновато: а куда прикажешь девать Парторга и Завуча? Ведь в институте таких «общественников» пруд пруди. А вот людей ответственных и умных, готовых работать с утра до вечера только потому, что им нравится их работа, а не зарплата, найти трудно! Управлять ими не сложнее, чем бездельниками: раз любят свою работу, будут за нее держаться, чтобы не потерять. А преданность людей своей работе на кафедре Шеф ценил, хотя и не приравнивал к преданности себе лично. Поэтому особенно не стеснялся в выражениях, когда человек не оправдывал «оказанного ему высокого доверия».

К тому же он здраво полагал, что не стоит брать к себе на кафедру только одних блатных. Ведь совсем непросто «управлять» теми, за чьей спиной стоят высокопоставленные родственники или представители медицинских династий, а по существу — кланов, оккупировавших целые разделы медицинской науки. А кланов таких в стране достаточно. Читатель может в этом сам убедиться, просмотрев в реферативном журнале фамилии авторов научных статей с интервалом так лет в десять-пятнадцать. И сразу станет ясно, чей сыночек или дочка «семейную» кафедру унаследовал. А вот Ассистенту наследовать было нечего. И хотя родом она была из интеллигентов, как говорят, до седьмого колена, ни к одной династии в медицине не принадлежала. Может, поэтому и оказалась необходимой Шефу, который, найдя в ней «слабое звено», управлял ею, как хотел…

Сама Ассистент безропотно воспринимала все выговоры Шефа и будучи порядочным и интеллигентным человеком, никогда и никому о них не рассказывала. Правда, многие, видевшие ее выходящей из кабинета Шефа в слезах, посмеивались над ней, считая ее просто «истеричкой». Но это было не так. Слезы для нее были способом похоронить в душе очередную несправедливость, чтобы потом никому о ней (об этой несправедливости) не рассказывать. Поэтому-то она никогда и ни на что не жаловалась. Хотя, без сомнения, у молодой женщины, имевшей семью и ребенка, было немало проблем. Ежемесячные ночные дежурства в приемном отделении, занятия со студентами, бесконечные поручения Шефа, из-за которых она засиживалась в клинике допоздна — ничто не могло поколебать ее спокойного и доброжелательного отношения ко всем окружающим. И единственное, что ее задевало и ранило душу, была несправедливость по отношению к другим людям. И если она могла с ней бороться, то боролась, а если не могла (как в случае с Отступником), то просто молча ее переживала. Но никакие наказания Шефа не могли поколебать твердых моральных устоев этой мягкой на вид женщины…

В конце рабочего дня, встретив ее в отделении для астматиков, Доктор заметил, в каком состоянии она возвратилась от Шефа. Но поговорить с ней он так и не решился, хотя (что скрывать!) ему было очень любопытно узнать, каким это способом Шеф стравливает друг с другом вполне порядочных людей, заставляя их идти против своей совести. А то, что она выступила «по рекомендации» Шефа, заметил не только он. Но Доктор не стал этого делать, надеясь, что она как-нибудь ему сама об этом расскажет. Он сделал вид, что не заметил ее расстроенного лица и просто попрощался.

Ах, если бы он знал, что ему когда-то самому придется предстать перед собранием «трудового коллектива», а она будет на этом собрании выступать, то, наверное, он бы с ней обязательно в этот день поговорил. Но на следующий день Ассистент выглядела уже вполне спокойной. А об Отступнике и прошедшем собрании все, кто на нем присутствовал, быстро забыли. Ведь он вскоре просто исчез из клиники, не доработав на кафедре даже несколько оставшихся месяцев. А самого Доктора ожидало очередное задание от Доцента.

Расправа

ГЛАВА 23. РАСПРАВА

Общие собрания кафедры… Обычно они происходили за закрытыми дверями конференц-зала в присутствии преподавателей и научных сотрудников. Исключение составляли «научные пятницы» Шефа, куда могли прийти все желающие.

«Что же это за собрание такое, если собирают всех, да еще строго предупреждают о присутствии?» — озадаченно думал Доктор, направляясь к конференц-залу, у дверей которого обычно вывешивались объявления обо всех предстоящих мероприятиях.

И в этот раз в простенке между приемной Секретаря и входом в конференц-зал висело большое, в четверть ватманского листа объявление о предстоящем «собрании трудового коллектива кафедры по обсуждению персонального дела»… Далее следовала фамилия Отступника.

— Вот уже и дело завели, осталось обвинение предъявить, да приговор вынести, — услышал Доктор вскользь брошенную фразу у себя за спиной.

Но когда обернулся на голос, заметил лишь закрывающуюся с тихим стуком дверь в комнату Секретаря. Заглянуть туда, за дверь, он не решился…

Утром следующего дня в отделениях терапевтического корпуса все кураторы, ответственные за ординаторов, были заняты только одним делом: оповещали персонально каждого, что в половине третьего дня всем следует явиться в конференц-зал на «общее собрание трудового коллектива». И поскольку эта директива исходила лично от Шефа, в назначенное время и в назначенном месте ординаторы первого и второго года собрались под присмотром своих кураторов. На первых двух рядах расположились преподаватели и научные сотрудники кафедры. А Доктор сидел в зале на предпоследнем ряду, незаметно (по крайней мере, как ему казалось) устроившись в самом углу. За двумя столами напротив «зрителей», (как народные заседатели! — подумал Доктор) сидели Завуч и Парторг. Рядом с ними расположился Стукач. Собравшиеся в зале тихо переговаривались между собой, ожидая появления Шефа. Однако первым появился не он, а Отступник собственной персоной, в белой рубашке с галстуком и аккуратно отглаженном белом халате, как и положено ассистенту кафедры терапии. Войдя в зал, он спокойно осмотрелся и, выбрав незанятую половину третьего ряда, уселся в первое от прохода кресло. Наверное, он сел так не специально, но эта половина ряда с единственным занятым местом стала выглядеть как скамья подсудимых. И буквально через минуту (словно выждав паузу) в зал вошел Шеф. Все встали. «Суд» начался…

И начался он с выступления Шефа, который объявил, что у Отступника подошел к концу срок пребывания в должности ассистента кафедры. Но в связи с тем, что тот подал документы для избрания на новый срок, он решил посоветоваться с коллективом.

— Я как руководитель кафедры против его кандидатуры. Но пусть будет так, как решит коллектив, — с пафосом Понтия Пилата объявил Шеф.

— Начнем с сотрудников кафедры. Прошу высказываться!

— Ну, вот и все, — подвел итог Доктор, — сейчас его и распнут!

После этого от лица «трудового коллектива» выступили Завуч и Парторг, обязанные по своему положению откликаться первыми на все инициативы Шефа. Правда, ничего внятного, кроме стандартных формулировок советского периода о моральной неустойчивости, политической незрелости и недостойном отношении Отступника к «трудовому коллективу», никто из присутствующих так и не услышал. А на дежурную фразу Парторга о том, что «он полностью разделяет и поддерживает мнение заведующего кафедрой», в рядах аспирантов, как обычно, послышались перешептывание и нескрываемый смех. И даже на лице Отступника, хмурого до сих пор, появилась слабая улыбка.

«Конечно, что им — аспирантам — папиным любимцам, бояться старого беззубого Парторга-лакея! Ведь каждому уже приготовлено «тепленькое» местечко в НИИ или ведущих клиниках Москвы. И для них защита диссертации (с последующим трудоустройством) давно уже запланирована в самом Министерстве здравоохранения. Поэтому-то и не будут они выступать в роли обличителя Отступника, повинного только в том, что не захотел лишний раз прислужить Шефу. Но и защищать его не будут, ибо в любом советском коллективе публичное обличение и наказание «недостойных» — обычное дело. Ну, а кафедра — это уж точно образцовый пример советского коллектива», — размышлял Доктор, сидя в своем углу. — «И ждут они лишь одного — когда нужно поднять руки, чтобы единодушно проголосовать. Кто захочет попасть в немилость к Шефу? А голосов хватит: вон, сколько ординаторов собрали! Правда, сказать-то им нечего. Ведь Отступника они до сегодняшнего дня не знали, и будут ли они голосовать против него? Не будут, точно».

Но Шеф, сидящий в президиуме «суда», рассчитывал на другое развитие событий. Слушая смешки и перешептывания в зале, он-то знал, что не зря «пригрел» на своей кафедре нескольких сотрудников «из народа». И в приватной беседе с ними, еще до того, как назначить это собрание, объяснил, кому из них выступить первым, а кому потом «поддержать выступление коллег по кафедре». Ну, а назначенные для выступления ораторы, сидя в зале, напряженно ждали момента, когда Шеф подаст им сигнал. Так уж было заведено.

И, по-видимому, этот момент настал, ибо в воздухе повисла неловкая пауза: ведь после Завуча и Парторга никто не торопился высказываться. Все сидели, молчали и ждали, что же будет дальше. Но Шеф, имевший, как принято говорить, «домашнюю заготовку», снова взял инициативу в свои руки.

— Давайте послушаем тех, кто вместе с нашим бывшим сотрудником (он особенно подчеркнул «бывшим», хотя Отступника еще никто не уволил с его должности) учился в ординатуре и аспирантуре. А затем тоже был выбран по конкурсу на преподавательскую работу. Они, как говорят, вместе пуд соли съели.

И, как бы невзначай, добавил:

— У них ведь тоже конкурс на следующий срок подходит…

— Что нам скажет по этому вопросу Ассистент? — обратился для начала Шеф к молодой преподавательнице кафедры, работавшей вместе с Доцентом в отделении для астматиков.

Та встала и вдруг заученно, как на уроке, стала говорить, что Отступник всегда отличался эгоизмом, корыстью и вообще был в их аспирантском коллективе плохим товарищем.

— Я как-то его попросила подменить меня на дежурстве, — вспомнила она вдруг возмущенно, — а он объявил мне, что ничего не будет с этого иметь, и отказался!

Тут она почему-то покраснела, посмотрела в сторону «подсудимого» и, увидев в свой адрес какую-то брезгливую гримасу Отступника, поспешно села на свое место.

— В общем, нехорошо поступил, — подвел итог ее выступления Шеф и спросил:

— Кто еще желает высказаться?

Тут всех прорвало, и Доктор увидел в первых рядах лес поднятых рук, даже в кучке аспирантов, подсмеивавшихся над выступлением Парторга. Каждый торопился показать свою лояльность Шефу и рассказать о «подсудимом» что-нибудь еще. Сколько же всего припомнили Отступнику! И как он с кем-то не поздоровался. И как не присутствовал на чьем-то докладе, хотя и был в это время на работе. И как нагрубил санитарке (которую, по правде говоря, пытался угомонить, когда она с ведром и тряпкой рвалась в больничную палату, где он со студентами осматривал пациентку)… И так далее, и тому подобное, и прочее, прочее, прочее…

А Стукач, сидевший рядом с Парторгом и Завучем, не отрывая головы от стола, торопливо записывал все на бумагу.

— Протокол ведет, сволочь! — понял Доктор, с недоумением слушая весь этот бред.

— Я ведь так же мог бы отказаться и от чужого дежурства, и от чужого доклада, и санитарку турнуть из палаты, и с тем же Стукачом не очень любезно поздороваться. Да и с уродом этим, что меня на Новый Год дежурить записал, мог бы разобраться. Ну и что из этого? Лебезить что ли перед всеми!

Тут он вспомнил суворовское училище, где правоту свою принято было доказывать в кулачном бою, один на один с обидчиком, нередко в присутствии всего коллектива. И никогда не было такого, чтобы все уподоблялись своре собак, пытавшихся загрызть добычу по команде «фас»…

Пока Доктор, задумавшись о прошлом, сидел и вспоминал, сколько раз ему самому доводилось один на один доказывать свою правоту, выступления в зале продолжались. Но вот утих последний «возмущенный» голос, и Шеф встал.

— Давайте послушаем самого претендента на конкурсную должность, — предложил он залу, как бы давая возможность Отступнику возразить что-нибудь на выдвинутые против него обвинения «трудового коллектива».

Но тот встал, не спросив разрешения, и, не проронив ни слова, вышел из конференц-зала, как говорят в таких случаях, с высоко поднятой головой.

— Вот видите, как этот неблагодарный человек реагирует на справедливую критику коллектива, — прокомментировал Шеф, — я лично думаю, что таким на кафедре не место. Но пусть проголосует коллектив! Кто за то, чтобы не допускать его к конкурсу на должность ассистента кафедры?

Руки присутствующих в зале стали подниматься одна за другой. Доктор и не ожидал, что кто-нибудь из кафедральных сотрудников не поднимет руки. Кому захочется попасть в немилость к Шефу? Но вот то, что вдруг стали подниматься руки ординаторов, «мобилизованных» для количества на это собрание, изумило его до глубины души.

«Как можно решать судьбу человека, если ты его совсем не знаешь и никогда с ним дела не имел?» — думал Доктор и вдруг увидел направленные на него в упор глаза Шефа.

Он окинул взглядом зал, увидел лес поднятых рук и медленно поднял свою. А когда Шеф отвернул голову, он, немного подогнув пальцы, приложил руку к виску, как будто у него болела голова. И продолжал сидеть так, пока Стукач подсчитывал голоса. Как сказал бы классик, все смешалось в голове у Доктора. Он вспомнил сразу и отношение к нему Шефа после доноса Стукача, и разговор с Отступником, и свой доклад по испытанию препарата, и неприязнь Завуча. И вдруг, непонятно отчего, пришла в голову неожиданная мысль:

«А ведь следующим могу стать я!»

Но тут, как из небытия, снова прозвучал голос Шефа:

— Кто проголосовал против?

Доктор поднял голову и увидел поднятую выше всех одну единственную руку.

— Один голос против, — подвел итог почему-то не Шеф, а Стукач, занося это в протокол.

И к великому изумлению Доктора оказалось, что голос этот принадлежал молоденькой девчонке из числа ординаторов первого года обучения. Ему никогда так не было стыдно за себя. Но он и не подозревал, как чувствовала себя Ассистент, которой Шеф накануне «посоветовал» выступить против Отступника…

И уже после собрания, когда Доктор выходил из конференц-зала, то снова услышал голос Шефа:

— А вы зайдите ко мне в кабинет!

Доктор оглянулся на голос и увидел, что Шеф обращается к Ассистенту, стоящей рядом с ним с виноватым видом.

Испытание

ГЛАВА 22. ИСПЫТАНИЕ

После своего выступления Доктор стал в клинике Шефа известной личностью. Аспиранты, которым в ближайшее время предстояла защита, советовались с ним, как лучше сделать слайды и где их можно заказать, или где можно найти хороший проектор для защиты. Доктор в совете никому не отказывал, а тем, кто просил, делал цветные диапозитивы с иллюстрациями для их работ. Ну, а особым уважением он стал пользоваться у Заведующего, который готовился к защите. Доктор лично изготовил для него цветные слайды, и апробация диссертации у того прошла успешно. К тому же Шеф отдельно похвалил понятные, красивые графики и диаграммы. Но это было слабым утешением для Доктора, который все еще огорчался тем, что уважение он заслужил не за свой доклад по аллергии, а за иллюстрации к нему.

«Это все равно, что оценить обложку, не читая книги», — думал он огорченно, если разговор опять заходил о его слайдах.

Но все равно было приятно, что сама Доцент попросила для учебных целей сделать копии его снимков по «аллергическому» докладу. Копии не пришлось делать, потому что Доктор всегда снимал дубли: он просто подарил ей вторые экземпляры, не подозревая тогда, сколько огорчений это принесет ему в будущем…

Все-таки больше всего расстроило Доктора то, что сам Шеф никак не высказался по существу его выступления. Правда, теперь он стал не только замечать Доктора, но даже здороваться с ним. Этому способствовало и то, что и Заведующий, и Доцент в приватных беседах хорошо отозвались о нем как об инициативном, думающем и грамотном враче. А Шеф, слушая их отзывы, не исключал, что Куратор, Стукач и Завуч могли переусердствовать в своих обвинениях в отношении этого ординатора. Однако он был во всем осторожен, предпочитая не делать поспешных выводов, и полагал, что время все расставит по своим местам. И вот тут-то, во время разговора с Доцентом, ему пришла в голову мысль дать Доктору новое поручение: подготовить слайды и фотографии к симпозиуму, на котором ему самому предстояло выступить через полтора месяца.

Совместный симпозиум с немецкой фармацевтической компанией планировался для обсуждения итогов испытаний в советских клиниках нового лекарственного препарата. А ведущим учреждением в этих испытаниях была назначена клиника Шефа.

— По всем срокам, — рассуждал Шеф, — апробация уже закончена, а вот доклад и материалы к нему сейчас готовит Доцент. Вот к ней и нужно подключить этого фотографа-энтузиаста. По крайней мере, слайды будут не хуже, чем у фирмачей.

Это задание для Доктора и передал Доценту Шеф во время их последней беседы…

Доцент была в ужасе. Еще год назад, получив этот препарат на испытания, она, как обычно, раздала упаковки лекарства врачам-ординаторам. А они после этого должны были выдавать его своим больным, документируя назначение, результат и побочные действия в историях болезни. Кроме этого, каждый испытуемый, закончив принимать лекарство, должен был заполнить анкету с многочисленными ответами на вопросы по отношению к новому средству. И только после этого Доцент должна была готовить доклад в Фармкомитет и на симпозиум. Она помнила все: и про анкеты, и про истории болезни, и про Фармкомитет. Только вот не заметила, как быстро пролетело время, и что до этого самого симпозиума осталось чуть больше месяца. А ведь для научного мероприятия нужны достоверные результаты анализов, тестов и обследований всех участников до и после лечения. Да и методики не должны вызывать сомнений, иначе этим данным никто не поверит.

— Что теперь делать? Где брать результаты испытаний? — спрашивала себя она.

Подошла к сейфу, где хранились препараты, предназначенные для апробации, открыла его и увидела, что от всей партии осталось два десятка упаковок. Затем после недолгих размышлений вызвала к себе Доктора…

— Шеф очень доволен твоим докладом (после успешного выступления она стала обращаться к Доктору на «ты») и особенно слайдами, — тут Доктор поморщился.

— Он поручил нам провести предварительные испытания нового препарата, а затем сделать доклад к совместной международной конференции. Выступать с докладом будет сам Шеф, а мы в опубликованных материалах будем указаны как его соавторы. Так что если все пройдет успешно, месяца через три у тебя будет первая научная публикация по материалам международного симпозиума. На всю эту работу нас есть месяц и две недели на подготовку доклада. Успеем?

— Успеем, — обрадовался Доктор…

Конечно, предложение Доцента казалось Доктору заманчивым. Вот только как быстро провести это исследование?

— И препарата немного, и времени всего тридцать дней, — думал он. — Может, к Заведующему стоит обратиться?

Он отправился к тому в кабинет (к счастью, Заведующий был на месте) и рассказал ему о предложении Доцента, добавив к этому, что «наконец-то появился шанс заняться научными исследованиями».

— Ну что могу предложить? — ответил тот. — Вот все, что у меня есть.

Тут он махнул рукой в сторону двух приборов для исследования дыхательной системы и добавил:

— Могу научить, как ими пользоваться, а вот как организовать исследование, решайте сами.

Доктор поблагодарил его, попросив обучить всему как можно быстрее, и они договорились начать работу на следующий день. А до следующего дня Доктору нужно было придумать, что конкретно исследовать в такой ситуации. Ведь препарата осталось всего несколько упаковок. А для солидности нужно набрать хотя бы тридцать (а может, и пятьдесят!) больных-астматиков. Но тогда каждому не хватит даже по одному баллончику. И тут ему пришла в голову мысль: не ждать результатов лечения, тем более что препарата, как и времени, было мало. А изучить, как изменяются параметры дыхательной системы после приема одной, двух, трех, а, может, и четырех доз этого аэрозоля, да еще через разные промежутки времени.

— Так можно будет не то что тридцать, а сто человек обследовать, — рассуждал он, — и половины баллончиков должно хватить!

На следующий день он уже осваивал новую для него медицинскую технику — анализатор выдыхаемого воздуха и компьютерный аппарат для исследования функции дыхания.

Тут автор должен извиниться перед врачами (если таковыми окажутся некоторые читатели) за совсем уж простое изложение медицинских проблем и терминов. Но что ему остается делать, если хочется написать так, чтобы обывателю было проще понять, о чем идет речь. Конечно, эта книга — не трактат об астме. Но, с другой стороны, это история Доктора, попавшего в клинику, где этой самой астмой «кормилась» вся кафедральная команда Шефа…

Доктор быстро обучился функциональным исследованиям, что было немудрено: все эти приборы были автоматическими, а управляли ими компьютерные программы, что в те годы было достаточно редким явлением. Помнится, как в обычных советских больницах стояли большущие агрегаты, наполненные водой (как самогонные аппараты), с помощью которых измерялся объем легких. Или какие-то примитивные трубки с манометрами, в которые больному нужно было быстро выдохнуть, а врачу так же быстро увидеть, на сколько делений отклоняется стрелка. Не заметил, повторяй все снова: ведь стрелка эта не фиксировалась, а «прыгала» в разные стороны. И оттого в те нищие годы любая больница становилась передовой, заполучив вместо подобных «приборов» продвинутую компьютерную технику. Вот почему по сравнению с другими клиника Шефа считалась передовой и одной из лучших по оснащению….

Правда, компьютеров можно купить сколько угодно. Но если идей в голове не хватает, то и они не помогут. Так и в медицине нашей: идеи в дефиците и, как следствие, в том же дефиците и открытия. А за примерами не нужно далеко ходить: ведь последнюю Нобелевскую премию по медицине из русских ученых получил академик Павлов со своими знаменитыми собачками и, надо заметить, безо всяких компьютеров! А ведь было это сто лет назад!

А сейчас, если посмотреть? Везде стоят компьютеры, а в медицине — полный застой. Но вернемся к нашему рассказу о Докторе…

Через месяц Доктор завершил все исследования, набрав результатов от пяти десятков астматиков. Делать все приходилось с утра, пока больные не приняли других лекарств и не ушли из своих палат на какие-нибудь процедуры и обследования. Затем два-три часа на обработку множества цифр, а уж потом — поход в палаты к своим больным. Ведь от работы в отделении Доктора никто не освободил, поэтому-то он возвращался домой поздно вечером. В общем, все это напоминало добровольную работу в две смены. Про выезды на съемки с Напарником пришлось временно забыть, и тот, конечно, был очень недоволен Доктором. К счастью, долгов уже не было никаких, да и денег оставалось, как минимум, на два-три года безбедной жизни.

— Пришло то самое время, — думал Доктор, — когда придется пожертвовать бизнесом навсегда, чтобы серьезно заниматься наукой. Но настоящий ученый — это тот, кто сам готов платить, чтобы заниматься исследованиями!

Эта мысль посетила его давно, и вот теперь, как казалось Доктору, она стала реальностью…

Доцент осталась довольна Доктором: тот не только предложил идею быстрого исследования, но и завершил его в срок, обработал все результаты и написал отчет. Осталось только подготовить доклад для публикации и выступления Шефа.

— А Заведующего тоже нужно будет включить в авторский коллектив, — объявила она Доктору, — ведь это именно он обучил тебя работе со своей аппаратурой…

И вот час настал: в самом вместительном актовом зале одного из московских НИИ собрались все врачи и ученые, участвовавшие в испытаниях. В программе доклад Шефа стоял последним: это было само собой разумеющимся, ибо именно он подводил итог всем испытаниям. Мероприятие было длинным и скучным: выступавшие, как обычно, выходили на трибуну и нудно бубнили, читая с листа свои доклады. И в зале, как в театре, можно было слышать не только голос докладчика, но и шорох перелистываемых программ и проспектов, шепот и кашель присутствующих людей. А вот когда вышел Шеф и без единой бумажки, как артист в театре, начал выступать, все затихли. Громко и уверенно, с вопросительными и утвердительными интонациями, многозначительными паузами и покровительственной улыбкой (предназначенной для всех присутствующих) Шеф буквально «околдовал» (если бы он был артистом, то я бы сказал «очаровал») всех, кто его слушал. Доктор с волнением ждал момента, когда Шеф перейдет к результатам проведенных испытаний и, может быть (чем черт не шутит?), мимоходом скажет и об его — Доктора — участии? Но этого не произошло. Докладчик начисто пропустил все, что касалось фактических результатов, лишь упомянув о них одним-двумя словами, и, небрежно ткнув указкой в очередной слайд на экране (оказалось, Доктор зря так старался), заметил, что все представленное еще раз подтверждает теорию адреналовой блокады в бронхах астматиков. А потом еще минут десять развивал эту мысль. Зал был в восторге, и, как говорили в годы застоя, «разразился бурными аплодисментами». После окончания мероприятия Доцент подошла к Доктору и, увидев его разочарованное лицо, сказала:

— Шеф никогда не читает докладов, он их просто просматривает, а свое выступление планирует, как считает нужным. Это его право, но все равно наш доклад будет опубликован полностью в сборнике научных материалов.

Доктор улыбнулся и просто ответил:

— Спасибо.

Но что-то в словах Доцента ему не понравилось…

А через месяц на кафедру прислали несколько экземпляров сборника с текстами всех докладов симпозиума. Только Доцент почему-то не сказала ему об этом, и книжку в блестящей цветной обложке тот увидел в руках у Заведующего, который демонстрировал «кафедральный» доклад одному из аспирантов. Заметив Доктора, Заведующий с улыбкой протянул ему сборник со словами:

— А вот и доклад Шефа по препарату. Экземпляр от Шефа персонально для вас.

Доктор заглянул на указанную в оглавлении страницу: первым автором доклада, как и полагалось, был Шеф. Затем перечислялись Доцент и Заведующий. После них Доктор увидел других соавторов — из отделения функциональной диагностики, за которым числилась аппаратура Заведующего: врача, работавшего там же, и одного из научных сотрудников кафедры. И только фамилии Доктора не было в «коллективе» авторов этого доклада. А изучив внимательно опубликованную в сборнике статью, Доктор с удивлением обнаружил, что весь текст переписан из его отчета по испытаниям.

«Только вот настоящего автора забыли указать, граждане-ученые», — подумал он с обидой, тем не менее интуитивно чувствуя, что не стоит по этому поводу ни с кем выяснять отношений.

Да, как оказалось, этого и не потребовалось: несколько дней спустя Доцент, пригласив его к себе, объявила, что Шеф доволен проведенными испытаниями и участием в них Доктора.

— Правда, он сказал, — добавила она как бы, между прочим, — что тебе еще рановато публиковаться на международном уровне. Да еще в соавторстве с известными учеными.

— Наверное, это она Шефа имеет в виду, — про себя съязвил Доктор, — какой он ученый мне уже Отступник обрисовал.

Но вслух ничего такого, конечно же, не ответил, а вместо этого улыбнулся ей с виноватым видом, добавив про себя:

— Да уж, конечно! Куда нам со свиным рылом, да в калашный ряд!

Доцент восприняла его улыбку как благодарность за то, что ему позволили принять участие в такой важной кафедральной работе и, показав жестом, что он свободен, известила Доктора о назначенном на следующий день общем собрании кафедры. Потом, подумав, добавила:

— Явка всех ординаторов строго обязательна!

О собрании Доктор не знал, как не узнал и о том, что его участие в испытаниях препарата оказалось испытанием для него самого. Но, к счастью, испытание это он выдержал.